- А последнее на четырнадцать перенести не могли? - раздался чей-то возмущенный голос.

- Перерыв на обед, по трудовому законодательству, - невозмутимо произнес Саша. - Кроме того, в обеденное время предусмотрен резерв на возможные левые елки.

И он почтительно посмотрел почему-то на Степаныча. Как тот успел за полдня создать себе такой могучий авторитет? Поистине, какое-то первобытное, языческое обаяние исходило от этого человека!

- Значит, загвоздка в последнем, вечернем спектакле, - постановил Степаныч. - Положим, представление мы наиграем, подсократим маленько. Но вопрос - до какой степени? Перед последним выходом у нас остается пока в теории лишь двадцать минут передыху. А туда еще надо спектакль впихнуть!

- И как только они расписание составляют, фашисты… - по-бабьи всплакнул толсторожий пожилой пират Авксентий Антропыч.

- Начальству виднее, - примирительно откликнулся маленький буратино Павел с античным отчеством Лисистратович. Впрочем, все его в театре дружно звали Лизоблюдович, и было за что.

- Отставить прения, - по-военному скомандовал Мороз. - Начальство тоже не дураки, понимают, что интермедия наиграется, усохнет. Наша задача - подсократить ее разумно, до необходимых пределов.

- Простите, необходимых - кому? - плаксиво уточнил Антропыч.

С минуту Николай Степаныч задумчиво глядел на пирата, так что тот чувствовал себя неуютно и все норовил спрятаться за широкую спину помрежа Саши. После чего неожиданно тихо ответил:

- Тебе. - А потом прибавил: - И всем нам. Всем время понадобится. Если что…

Тут вся актерская братия поутихла. Будто холодный сквознячок подул в гримерной. Что-то было в словах этого человека, глубокое и пронзительное одновременно. И я вдруг ощутил тихий, осторожный укол в сердце. Словно предчувствие надвигающейся беды, невесть откуда.

А потом все исчезло. И актеры дружно загомонили, как на партсобрании.